Title:

Razgovor za stolom


First Line:

Kogda soberutisia vmeste…


Author:

Arkadii Timofeevich Averchenko


Composition Date:

date unknown


Source of First Publication:

Nechistaia sila: Kniga novykh rasskazov


First Publication Publisher:

Izdatel'stvo Novyi Satirikon


First Publication Year:

1920


Когда соберутся вместе за самоваром или за бутылкой вина несколько русских людей, живущих по воле судьбы и большевиков в Феодосии , Ялте или Севастополе , я заранее с математической точностью знаю, с чего начнется их разговор.

Чем кончится разговор, конечно, никогда нельзя предугадать, но начинается он всегда с поразительной точностью одинаково.

* * *

Вот пятеро - три дамы и двое мужчин - уселись за стол вокруг шумящего самовара; хозяйка вручила каждому по чашке чаю; пододвинула печенье, варенье, кекс, конфеты.

Минута молчания. Переглянулись.

- Ну-с, - начал разговор мужчина, тот, что помоложе. - Когда же мы будем в Петербурге?

- Да-а-а, - неопределенно тянут все три дамы. - Интересно, когда мы туда попадем?

- Теперь уж скоро, - хмуря многозначительно седые брови, говорит старичок. - Мелитополь взят. (А раньше он говорил Курск , а раньше - Харьков.)

Первая стадия разговора кончена. Вторая:

- Я получила сведения, что моя квартира в Петербурге совершенно разграблена.

- Мне писали, что моя квартира в Москве сохранилась. Какой-то комиссар живет.

- А я не имею никаких сведений о своей квартире.

- У меня там сестра живет. Не знаю - жива ли?

- У меня отец и тетка. Не знаю - живы ли?

- Там голод.

- Там страшный голод.

- Там умирают с голоду.

- Совершенно умирают. Почти все. Вторая стадия разговора окончена. Третья:

- Говорят, муж Анны Спиридоновны поступил в Москве на службу к большевикам.

- Вот негодяй!

- Форменный. Вешать таких людей мало.

* * *

И вдруг одна из дам неожиданным энергичным броском руля сразу повернула неуклюжий широкобокий корабль вялого разговора из узкого шаблонного канала, где корабль то и дело стукался боками о края канала, - сразу повернула и вывела этот корабль в широкое море необозримых отвлеченных предположений.

Именно она сказала:

- А что бы вы, mesdames, сделали с Троцким, если бы этот ужасный негодяй попал в ваши руки?

- Ах, ах, - сказала с бешеной ненавистью вторая дама, то, что называется - роскошная блондинка, и даже сверкнула большими серыми глазами. - Я не знаю даже, что бы я с ним сделала! Я... я даже руки бы ему не подала.

- Тоже... - кисло улыбнулась худощавая. - Придумали наказание. Нет, попадись мне в руки Троцкий, я уж знаю, что бы я сделала с ним.

- А что именно?

- Я? Я бы выстрелила в него!!!

- Ну, это тоже ему не страшно, - скривилась, подумавши, третья дама, та самая, которая перевела разговор в другой галс. - Нет, попадись мне в руки Троцкий, я бы уж знаю, что бы я сделала! Узнал бы он, почем фунт гребешков, узнал бы, как губить бедную Россию!..

- Ну, а что? Что бы вы ему сделали?

И сказала третья дама свистящим шепотом, как гусенок, которому птичница наступила на лапу:

- Я бы купила булавок... много, много... ну, тысячу, что ли. И каждую минутку втыкала бы в него булавочку, булавочку, булавочку... Сидела бы и втыкала.

- Только и всего?

- Ну, а потом отрезала бы голову и выбросила свиньям!

- Только и всего?

Бедная фантазией худощавая обвела сердитым взглядом насмешливые лица и отрывисто закончила:

- А после этого воткнула бы в него еще тысячу булавок!!

Мужчина помоложе снисходительно засмеялся:

- Эх, вы. Милые вы дамы, очаровательные, но фантазии у вас ни на копейку. Эко придумали: утыкать человека булавками, отрезать голову, выстрелить в него... Нет, господа, нет! Он столько сделал зла, что и расплата с ним должна быть королевская!..

- Например?! - в один голос воскликнули все три дамы.

- А вот... Только разрешите для настроения уменьшить свет. Слушайте меня в полутьме. Вот так... То, что я буду говорить, очень страшно. Итак: по приказу Троцкого, как вам известно, расстреливаются тысячи людей - совершенно безвинных - по обвинению в контрреволюционности. И вот! Если бы ко мне в руки попался Троцкий - я его не убивал бы. А взял бы последнего расстрелянного из этих тысяч, взял бы еще теплый труп этого убитого Троцким человека и крепко привязал бы его к Троцкому - грудь с грудью, лицо с лицом. И я бы кормил и поил Троцкого, чтобы он жил, но труп убитого им человека не отвязывал бы от него. И вот - постепенно убитый Троцким начинает гнить на Троцком... Троцкий каждую минуту, каждую секунду видит синее разложившееся лицо с оскаленными зубами, голова у Троцкого кружится от нестерпимого трупного запаха, и когда он почувствует около своей груди что-то живое, когда клубок трупных червей завороч...

Раздается дикий пронзительный крик блондинки:

- Не могу!! Довольно!.. Дайте свет... Мне страшно!! Дали свет. Автор последнего хитроумного проекта сидел, положив голову на руки, и угрюмо молчал.

И заговорил старичок. Мягким, кротким голосом заговорил:

- Позвольте и мне сказать кой-что по этому вопросу. Видите ли... Я бы не резал и не бил Троцкого, не привязывал бы к нему упокойников, - я бы пальцем его не тронул, а я бы применил к нему штуку, самую справедливую...

Старичок облизнул губы и заговорил еще мягче, еще задушевнее:

- Я посадил бы его в комнату вместе с обыкновенным убийцей, повинившимся ну... в пяти душах, что ли. И я досыта кормил бы их. Хорошо кормил бы. На закусочку королевскую селедочку в уксусе, икорку паюсную, огурчики солененькие... На обед селяночку жидкую с соленой рыбкой, гуляш венгерский с красным перчиком, с перчиком! и пудинг - сладкий-пресладкий. А чтобы они не боялись есть эти солененькие и сладенькие вещицы - я бы около них поставил по огромному стеклянному кувшину с хорошим русским квасом, знаете, этакий московский хлебный темненький квасок со льдом и с желтой пеной наверху, как, бывало, в московской "Праге" подавали. Острый, шипучий, приятный - в нос шибает... Вот кушали бы они, родименькие, кушали... И когда, накушавшись, потянулся бы простой убийца за кваском, я остановил бы его руку и сказал:

- Послушай, раб Божий, убийца... а заслужил ли ты своими деяниями сие питие усладительное. Вот давай мы это по-Божьему рассудим. Секретарь! А ну-ка читай поименно всех убиенных сим рабом Божиим!

И стал бы читать секретарь:

Убиты сим убийцей: Марья, Николай...

И после каждого имени выплескивал бы я в парашу по глотку этого кваску холодненького. И сказал бы дальше секретарь мой:

- Петр, Семен, Поликарп... Все!

И выплеснул бы я пять глотков по числу убиенных сим человеком, и остальной квас - три четверти кувшина - вручил бы убийце:

- На, сын мой! Вот твой остаток. Увлажняй свое пересохшее горло хоть до вечера.

И потянулся бы Троцкий к своему кувшину.

- Нет, постой, сын мой, - сказал бы я. - То, что в остатке будет, то и выпьешь ты, тем и увлажнишься. Читай, секретарь, имена убиенных сим - а я по глоточку отливать буду. Читай, не торопясь, каждое имечко - через минуточку, хе-хе...

И читал бы он и читал - о, велик список убиенных сим Троцким! - а я бы медленно, по глоточку, выплескивал этот душистый холодненький квасок в парашу, в парашу, в парашу.

А Троцкий сидел бы и смотрел да лизал бы языком свои проклятые пересохшие губы, те губы, которые в свое время шевелились, называя имена приговоренных к мукам и умерщвлению.

Кончился бы квасок - я бы еще чего принес: пивца холодненького, альбо сельтерской воды этакий сифонище притащил. Назовет секретарь имечко, а я сифончик давану, оттуда струйка - порск! Назовет, а я - порск! А другой убийца сидит рядом, душистый квасок попивает, а у Троцкого и горло, и пищевод, как кора сухая, покоробившаяся, а желудок, как высохший пузырь, стянулся, да нет ему водички, ибо текут, текут имена - десятки, сотни, тысячи имен убиенных - и так до скончания века его...

- Это страшно... - прошептала блондинка, проведя языком по запекшимся губам, и поспешно проглотила чашку полуостывшего чаю.

* * *

А на диване, в глубине столовой, сидел никем не замеченный доселе офицер, только что вернувшийся с фронта, сидел, закинув голову на спинку дивана, и молчал.

Когда же старичок окончил свой тихий елейный задушевный рассказ - встал с места офицер и вошел в светлый круг, образуемый настольной лампой.

- А-а, - сказала худощавая дама, - а мы и не знали, что вы тут. Ну, теперь ваша очередь. Что бы вы с ним сделали, с Троцким? Воображаю, какой ужас вы придумаете!..

Резко освещенный лампой офицер неопределенно усмехнулся.

- Видите ли, господа... Если бы вместо этого стола было изрытое окопами поле и вместо этой бутылки рома были бы неприятельские укрепления, а там, где стоит кекс, - наша батарея, спрятанная за эту вазу с вареньем, изображающую наши окопы, - то тогда вы бы ясно представили, что бы я делал: я бы сначала обстрелял Троцкого, укрывающегося в этом укреплении, а потом, после артиллерийской подготовки, бросился бы со своими солдатами вперед и энергичным штыковым ударом...

- Да вы не то говорите! Я спрашиваю, что бы вы сделали, если бы Троцкий попался вам в руки?

- Боюсь, что в бою, в этой суматохе я пристрелил бы его, как бешеную собаку.

- Ну, да - мы это понимаем; а если бы он без боя очутился в ваших руках?

Глаза офицера сверкнули и засветились, как две свечки.

- Так я бы его тогда, подлеца, в суд!..

- Как в суд? В какой суд?

- А как же?.. Ежели он виновен - надо его в суд! Пусть судят.

Молчание сгустилось, нависло, нагромоздилось над присутствующими, как насыщенная электричеством густая туча.

И только через минуту пышная блондинка пролепетала растерянно:

- Какое странное время; у штатских такая масса воинственной кровожадности, а военные рассуждают, как штатские!

“  I crumple the map in my hands…  ”

–  Bogorodskii