Мы, обыкновенные люди, так уж устроены, что не любим ничего абстрактного. Нам
подавай конкретное, покажи нам такое, чтобы мы могли не только пощупать
собственными руками, а, пожалуй, еще и понюхать, а, пожалуй, еще и лизнуть
языком: "Сладко ли, мол? Не кисло ли?"
Вот только тогда мы, действительно, всеми чувствами нашими поймем, "що воно
таке".
Например, я: сколько ни читал сухих, очень дельных исторических монографий о Екатерине Второй и Потемкине - все не мог себе живо
представить: что это были за люди во плоти и крови?
Сухая передача их дел и подвигов ни капельки не волновала меня и не заставляла
работать мое воображение.
И представились они мне ясно, во весь рост только тогда, когда я прочитал
следующие несколько строк, брошенных вскользь русским писателем.
О Потемкине... "Минуту спустя вошел в сопровождении целой свиты величественного
роста, довольно плотный человек в гетманском мундире, в желтых сапожках. Волосы
на нем были растрепаны, один глаз немножко крив, на лице изображалась надменная
величавость, во всех движениях была привычка повелевать". И дальше: "Потемкин
молчал и небрежно чистил небольшой щеточкой свои бриллианты, которыми были
унизаны его руки".
То же и о Екатерине II: "...Вакула осмелился поднять голову и увидел стоящую
перед собой небольшого роста женщину, несколько даже дородную, напудренную, с
голубыми глазами и вместе с тем величественно улыбающимся видом... - "Светлейший
обещал меня познакомить сегодня с моим народом, которого я еще не видала", -
говорила дама с голубыми глазами, рассматривая с любопытством запорожцев". И
дальше: "Государыня, которая точно имела самые стройные и прелестные ножки, не
могла не улыбнуться, слыша такой комплимент из уст простодушного кузнеца..."
Всего несколько пустяковых штрихов - и обе фигуры стоят передо мной, как живые.
* * *
Сейчас - нет спору - в России две
самые интересные фигуры - Ленин и
Троцкий. И за ними еще две - Горький и Луначарский.
А как мы можем их себе представить конкретно, этих живых людей, которые ходят,
говорят, едят и любят?
Не по сухим же советским сводкам, не по очередному же выступлению Троцкого в
ЦИКе, не по бескровным же унылым и вялым фельетонам Горького и Луначарского.
Поэтому и отношение у нас к ним такое, как к героям отечественной сказки,
происходящей в некотором царстве, в тридевятом государстве, где бесшумно и
бесплотно бродят какие-то абстрактные символы.
Нет, ты возьми каркас, скелет их возьми, да обложи его мясом, да перетяни
сухожилиями, да обтяни кожей, да наполни живой теплой кровью, да заставь их
ходить и говорить - вот тогда я сразу представлю себе, что такое Троцкий и
Луначарский.
Да моему сердцу одна пустяковая фраза Ленина, оброненная мимоходом: "Товарищ
Марфушка, ты опять к столу теплый монопольсек подала? Ну, что мне с тобой,
дурищей, делать?!" - скажет больше, чем целая его декларация о текущем моменте,
произнесенная на съезде перед сотней партийных дураков!..
И поэтому я иногда сам, для собственного удовольствия, представляю - как они там
себе живут?
Одно лицо, приехавшее из Совдепии и заслуживающее уважения, рассказывая о
тамошнем житье-бытье, бросило вскользь фразу:
- С Горьким у них дружба. Луначарский по вечерам ездит к Горькому в рамс играть.
Иногда и Троцкий заезжает. Выпьют, закусят... Жизнь самая обыкновенная.
Стоп! Довольно. Больше ничего не надо.
Схватываю двумя пальцами эту маленькую закорючку хвостика и вытаскиваю на свет
Божий конкретную картину.
* * *
Кабинет Максима Горького. Зимний вечер.
По мягкому ковру большими неслышными шагами ходит Горький, и спустившаяся прядь
длинных прямых волос в такт шагам прыгает, танцует на квадратном лбу. Руки
спрятаны в карманы черной суконной куртки, наглухо застегнутой у ворота, весь
вид задумчивый.
На оттоманке в углу уютно устроилась с вязаньем жена его - артистка Андреева, управляющая ныне всеми
столичными театрами.
- О чем задумался? - спрашивает Андреева.
- Вообще, так... Сегодня на Моховой видел человека мертвого: не то замерз, не то
от голода. И все проходят совершенно равнодушно, а многие, вероятно, думают:
завтра свалюсь я, и пройдут другие мимо меня так же равнодушно. Ужас, а?
- Сегодня ждешь кого-нибудь?
- Да, Луначарский звонил, что заедет. Троцкий с заседания обещал завернуть.
Кстати, у нас закусить чего-нибудь найдется?
- Телятина есть холодная, куском. Макароны могу велеть сварить с пармезаном. Рыба
заливная... Ну, консервы можно открыть. Сыр есть.
- А вино?
- Вино только красное. Портвейну всего три бутылки. Впрочем, водки почти не
начатая четверть, та, что на лимонной корке настоял... А! Анатолий Васильевич...
Забыли вы нас: три дня и глаз не казали. Нехорошо, нехорошо.
В дверях стоял, сощурив темные близорукие глаза, Луначарский и, облизывая языком
ледяную сосульку, повисшую на рыжеватом усе, усиленно протирал запотевшее в
жаркой комнате пенсне.
- Холодище, - пробормотал он хрипловатым баритоном. - Я думаю, градусов 20.
Мерзнет святая Русь, хе-хе. Ну, что
ж нынче - сразимся? Только если вы мне вкатите такой же ремиз, как третьего дня,
- прямо отказываюсь с вами играть.
- А что же ваша супруга? - любезно спросила Марья Федоровна, складывая рукоделие.
- Да приключение с ней неприятное. Так сказать: приключилось маленькое
инкоммодите! Пошла вчера вечером пешком из театра - прогуляться ей, вишь,
захотелось. Это при двух-то автомобилях! - в темноте споткнулась на какой-то
трупище, валявшийся на тротуаре, упала и все плечо себе расшибла. Такой синяк,
что...
- Какой ужас! Компресс надо.
- Не по Моховой шла? - задумчиво спросил Горький.
- Ну, где именье, где Днепр!.. Причем тут Моховая? А Лев Давидыч будет?
- Обещал заехать после заседания. А здорово, знаете, он играет в рамс. Умная
башка!
- А жарковато у вас тут! Ф-фу!
- Да... Маруся любит тепло. Это у нее еще из Италии осталось.
- Анатолий Васильевич! Могу сообщить вам новость по вашей части: у нас почти весь
сахар кончился.
- Отложил для вас полтора пудика. А мука как, что вчера послал, - хороша?
- О, прелесть. Настоящая крупчатка. Где это вы такую достали?
- А мне знакомые латыши спроворили. Очень полезный народ. Все как из-под земли
достают. Например, любите малороссийскую колбасу?..
- Злодей! Он еще спрашивает!
- Слушаюсь! Будет. А вот и наш Леон Дрей. По гудку узнаю его автомобиль.
В кабинет вошел, молодцевато подергивая обтянутыми в коричневый френч плечами,
Лев Давидыч Троцкий. На крепких бритых щеках остался еще налет тающего инея,
желтые щегольские гетры до колен весело поскрипывали при каждом шаге.
- Драгоценная Мария Федоровна! Ручку. Здорово, панове! А я, простите, задержался
- на пожаре был.
- Где пожар?
- На Глазовой. Эти канальи от холода готовы даже дома жечь, чтобы согреться. Я
двух все-таки приказал арестовать - типичные поджигатели.
- Ну, не будем терять золотого времени, - хлопотливо пробормотал Луначарский,
посматривая на золотые часы.
- Кстати, Левушка, об аресте... Помнишь, я тебя просил за того старика
профессора, что сдуру голодный бунт на Петроградской стороне устроил? Выпустили
вы его?
- Ах, да! К сожалению, поздно ты за него попросил. Звоню я в чрезвычайку на
другой день, а его только что израсходовали. Еще тепленький.
- А, черт бы вас разодрал! И куда вы так вечно спешите. Ведь совершенно
безобидный старик. Три дочери от голодного тифа скапустились. Он и того... Кому
сдавать? Вам, Алексей Максимыч. Так-с. Я не покупаю. Ну, зайдем с валетика, что
ли. А это как вам понравится? А это!! Хе-хе... Все пять - мои; пишите ремизы.
Вошла горничная.
- Домна спрашивает - телятину подогреть?
- Наоборот, - поднял голову от карт Алексей Максимыч. - Красное вино подогрей, а
телятина пусть холодная. С огурчиком.
* * *
- Господа, пожалуйте закусить. Вам телятинки сначала, рыбки или макарон? Рюмочку
лимонной! Сам настаивал, хе-хе.
* * *
Так они и живут, эти приятели, так дорого обошедшиеся России.
